Дословно

Профессор Рубен МНАЦАКАНЯН: «Из ухи сделать аквариум невозможно»

В ближайшие дни Государственная дума России рассмотрит в первом чтении проект закона «О сохранении осетровых рыб, их воспроизводстве, рациональном использовании и регулировании оборота продукции из них». До сих пор депутаты не пришли к единому мнению по поводу ввода госмонополии на осетровых – будет ли она распространяться на вылов рыбы или только на переработку и реализацию продукции из нее. Идея восстановить монополию государства на осетровых подпитывается сознанием того, что немалые средства на поддержание оставшейся популяции никак себя не окупают, а уходят в чьи-то бездонные карманы. Государство субсидирует науку и дорогостоящее воспроизводство, худо-бедно бережет осетров, пока те не попадут в частные сети. Но будут ли учтены ошибки советских времен и что это были за ошибки, об этом в эксклюзивном интервью РИА «Аверс» говорит член экспертной группы ЮНЕП по подготовке доклада «Глобальная Экологическая Экспертиза» декан факультета экологии Центрально-Европейского университета (Будапешт) профессор Рубен Мнацаканян.

Вероятно, законом будет введена госмонополия на осетровых, то есть сами рыбы и вся продукция из них (в первую очередь черная икра) станут собственностью государства. Реально ли выполнение этих мер, пока не изжиты браконьерство и социальная почва для него?

Вопрос не в том, кому формально принадлежит ресурс, а в том, насколько эффективно государство сможет выполнять заявленные функции. В советские времена мне доводилось бывать в заповедниках и в охотничьих заказниках и там была такая узаконенная практика, что егеря, люди которые были поставлены охранять природу и следить за ее состоянием, получали какие-то совершенно минимальные зарплаты, рублей по 70-80. Ленинская стипендия в Московском университете была больше, чем зарплата егеря. Но при этом никто из них не жаловался, потому что у каждого был кусок леса в его, что называется, частном владении. Они там и браконьерили немножко, то есть кормились с этого участка леса.

Проблема с осетровыми в России уже так далеко зашла, что огромное количество населения в дельте Волги так или иначе вовлечено в браконьерство. Это настолько масштабная хорошо налаженная инфраструктура, что возникает вопрос – насколько же эффективным должно быть государственное регулирование, чтобы что-то изменить? Может ли оно предложить альтернативу? Это как в Афганистане с нарко-урожаем. Там один гектар земли, на которой выращивают наркотическую траву, дает в тысячу раз больше денег, чем способна дать любая другая культура. За кулек опиума человек может получить две тысячи долларов и весь год на эти деньги жить. Поэтому ни одна программа, направленная на то, чтобы переориентировать этих людей с наркотиков на выращивание кукурузы или хлопка, никогда на будет работать.

Допустим, государство монополизирует осетровый промысел. Что это будет означать в реальной жизни? Если вы хотите оценить эффективность этого решения, то надо в первую очередь смотреть не кому осетры окажутся переподчинены на бумаге, а что на деле это решение изменит? Будет ли больше инспекторов? Насколько их будет больше? Они получат лучшие лодки, им прибавят зарплату? Потому что если они по-прежнему будут получать зарплату «две копейки», да к тому же их станет двадцать вместо пяти, понято, что тогда браконьеры начнут откупаться не от пяти, как раньше, а от двадцати. В результате нагрузка на ресурс может только увеличиться.

Есть ли успешные попытки регулирования рыбопромысла?

В качестве примера эффективного вмешательства можно привести хозяйствование на Северном море. Там нет национального паритета, это международные воды. Европейский союз выделяет квоты на рыбодобычу и таким образом пытается сдерживать промысел. И это вызывает большую напряженность, потому что, в отличие от России, у Евросоюза есть возможность эффективного контроля. В портах работают специальные инспекторы, проверяют – кто сколько выловил, в случае нарушений наказывают. На Западе, в том числе в США эффективно регулируется любительское рыболовство. Продается лицензия, по которой человек может выловить, к примеру, не больше десяти рыб. Люди там рыбачат вовсе не для того, чтобы навариться на этом. Никто не ловит для продажи или ради выживания. Рыбалка для них - чисто спортивный интерес, многие даже выпускают рыбу обратно.

Были ли в мировой природоохранной практике случаи, когда исчезающие виды в результате чрезвычайных мер были сохранены и приумножены?

В 90-е годы резко упала численность амурского тигра. Процветало браконьерство, но были приняты экстренные меры. В частности американцы очень помогли, они оснастили службы охраны, вплоть до вертолетов. Сделали очень большие вливания, около миллиона долларов в год, и тенденцию удалось переломить. Классический пример с китами. На их промысел был введен полный запрет. Японцы, правда, получают какую-то квоту на свои научные цели, но в целом популяция китов, насколько я знаю, потихоньку пополняется. Опять же нужны такие меры, которые бы принимали все игроки. Как разорвать этот замкнутую поруку с осетровыми? Даже не знаю. Обложить их еще каким-нибудь налогом и на эти деньги построить еще один завод по разведению осетровых, чтобы на всех хватало? Но тогда увеличится нагрузка на пищевые ресурсы.

На Каспийском море хозяйничают пять государств, а его юридический статус так и не определен. Насколько эти два обстоятельства усугубляют проблему сохранения осетровых?

Мне кажется, проблема не в статусе. При любом статусе можно договориться и можно не договориться. Очень легко кивать на отсутствие статуса и продолжать браконьерить. Я уверен, что и в рамках существующих соглашений можно добиться результатов, было бы желание. Конечно, определенность со статусом поможет, Каспий впишется в международный порядок. С другой стороны, неотложность экологических проблемы такова, что страны могли бы договориться уже сейчас. А такое неспешное развитие событий показывает, что вот, допустим, завтра объявят Каспий морем, но прежде чем выработают соответствующие соглашения, опять пройдет немало лет. Так что первооснова – это не наличие статуса, а наличие доброй воли.

Вы считаете, что спасение осетровых уже бесперспективное предприятие?

Ну, если с каждого миллиона мальков, выпускаемых заводами, будет и дальше выживать по нескольку десятков, то сколько-то рыб может и выживет. Но это ж искусственное воспроизводство. Даже если предположить, что первая плотина каким-то чудом преодолима, но дальше-то есть и вторая, и третья, и четвертая, и пятая. А изначально главным нерестилищем осетра на Волге была Молого-Шекснинская низменность, там, где сейчас Рыбинское водохранилище. Это была такая огромная внутренняя дельта – огромные пространства заливных лугов, которые весной затапливались. Туда на мелкую прогретую воду приходил осетр. Все это сейчас ушло на дно водохранилища.

Если государство всерьез хочет сохранить естественную популяцию осетров, то, как мне кажется, концентрироваться стоит не на Волге, а на реке Урал. В Волге ведь в основном искусственно-выведенные осетры. К тому же населения значительно больше и возможностей для браконьерства больше. А на Урале нет такого количества плотин, как на Волге, и осетры могут подниматься на нерест.

Действительно может ни отсутствие статуса, ни те же браконьеры не нанесли столько ущерба, сколько зарегулирование Волги.

Осетр – это такой очень интегральный вид. Вы представляете, сколько у него требований! У него требования даже не столько к качеству воды, сколько к качеству бассейна, то есть река должна быть доступна на всем ее протяжении, река должна быть чиста на всем ее протяжении, место, где осетр нерестится, должно быть мелкое, водичка - теплая, а дно каменистое, и так далее, и так далее. Это такой индикаторный вид состояния всего речного бассейна, в том числе и качества землепользования. А Волга сейчас превратилась в отстойник. Раньше, когда не было ни одного водохранилища, капля воды от озера Пена до Астрахани доходила за двенадцать дней, сейчас по-моему сотни лет пройдут, пока она проделает этот путь. Когда вода течет, происходит и аэрация, и самоочистка, а застойная вода, наоборот, аккумулирует все загрязнения. Еще одна проблема. В Волге сейчас главным источником загрязнения являются не столько сбросы, сколько донные отложения, которые накапливают такое количество всякой дряни, что даже если завтра в Волгу не попадет ни одной капли загрязнения, на естественное очищение реки понадобятся сотни лет.

Обратите внимание, что в Америке на больших равнинных реках, таких, как Миссисипи или Миссури, нет плотин на главных руслах. Там ставили плотины на первых, на вторых притоках. Но чтобы стояло десять плотин на главной реке…Есть лишь одно исключение – на западе США, на реке Колумбии. И там из-за этого масса проблем. Как хорошо сказал один французский экономист, очень легко сделать из капиталистической экономики социалистическую, все равно, что из живого аквариума сварить уху, а вот обратный процесс получения из ухи живого аквариума – немножко другая задача. Так и с водохранилищами, легко построить плотину, а если ее разнесешь, то там все будет уже другое.

Кстати, на Волге за время строительства этих плотин погибло больше деревень и мелких городов, чем было разрушено в Великую отечественную войну. Подсчитали, что смыло порядка 1100-1200 деревень. Я помню фильм 30-х годов про строительство этих водохранилищ и про массовое переселение целых деревень. Показывают, как жители разбирают свои избы – тогда их строили без гвоздей, - из бревен делают плоты, на плоты грузят свой скарб и караван плотов уходит куда-то вдаль. Остаются одни печные трубы, то есть разруха полная, и бодрый голос диктора вещает об успехах социалистического строительства. Жуткое дело.

Перед Рождеством Всемирный фонд дикой природы обратился к международной общественности с призывом не покупать в качестве подарков черную икру. Может ли общественность, отказавшись есть черную икру, повлиять на ситуацию? Были ли подобные случаи?

На Западе черная икра никогда не была предметом потребления среднего класса. Это всегда что-то такое запредельно эксклюзивное. Основные потребители черной икры как раз-таки не на Западе, а в России, где икра всегда была более доступна, и где меньше всего обращают внимание на ее происхождение. Вы часто покупаете бриллианты? Может человек покупает или получает в подарок бриллиант раз в жизни, ну два раза в жизни. Примерно тоже самое происходит с черной икрой. Активных едоков икры на Западе может всего-то десятки. Это больше как символ. Если там миллионеры останавливаются в отеле Рица, ну может они закажут себе 50 граммов по двести-триста долларов. Все равно это не та сфера влияния. Вот, например, Гринпис призывал бойкотировать бензоколонки Шелл. Это как-то понятно – едешь по шоссе, видишь заправочную станцию и можешь туда заехать либо не заехать. То есть когда миссия касается большого количества людей, то имеет смысл проводить кампанию. А когда речь идет о таком высокостатусном потреблении, то те люди, которые едят черную икру, все равно будут ее потреблять в маленьких дозах. То есть какое-то чисто символическое значение это может и имеет, а практическое вряд ли. Я точно не знаю цифры экспорта, но основной потребитель, конечно же, внутренний рынок, потому что это в русской кулинарной и культурной традиции. У нас черная икра была длительное время доступна среднему классу. Не каждый день мы ее ели, но на праздники она была. И взывать тут бесполезно, тем более сейчас, когда благосостояние жителей столицы России весьма выросло.

     368